Главная Новости Золотой Фонд Библиотека Тол-Эрессеа Таверна "7 Кубков" Портал Амбар Дайджест Личные страницы Общий каталог
Главная Продолжения Апокрифы Альтернативная история Поэзия Стеб Фэндом Грань Арды Публицистика Таверна "У Гарета" Гостевая книга Служебный вход Гостиная Написать письмо


Фред

Белое пламя

Я имею на тебя право.
Фингон. Клятва

Время не настало,
Просыпайся, Нельо, –
Ты не сгинешь первым.
Песня о трех рыжих

Я помню – скалу. Там-то все и осталось.
(***)

"Вы так нелепо… Вы
Ушли – и так нелепо…"
(***)
Все стихи – Кеменкири.

...Так я умер. Растратив силы, изойдя криком, окончательно и бесповоротно я, Нельяфинве Майтимо умер там, на той скале, в первый день солнца. Умер, когда понял – они уходят. Белизна, лазурь и золото, сияние мечей и копий, гром барабанов и трубы герольдов – все величие, вся слава и доблесть обреченных. Мы обрекли их на страшный поход, на такие испытания, по сравнению с которыми то, что досталось мне, выглядит едва ли не ничтожным... Мы – предали. Мы все – и я со всеми. Тогда, правда, я ничего не знал о Хелкараксэ, о жутком этом Ледовом Походе, даже предположить не мог. Кажется, подумал о милости Валар... Смешно: мы слышали приговор Намо, мы знали, что оставлены – но мы не понимали этого! Вернее – еще не понимали. Понимание настигало нас поодиночке, словно охотник, словно палач... Тем, кто остался на том берегу, в одном повезло: понимание пришло к ним ко всем одновременно – вместе с заревом.
У меня было время подумать – о, вот уж времени у меня было предостаточно! – и все равно, я так и не сумел представить: как оно было? как виделось пламя – с той стороны? Было ли оно так уж похоже на небо над моей тюрьмой? Я не знаю, а спросить – не смею... Как и не смею назвать детей Нолофинве и Арфина своими родичами. О, мы всё сделали для того, чтобы навсегда потерять это святое право! В Альквалондэ мы – все ìы! – были убийцами, в Лосгаре мы – только мы – стали предателями. Этому своему поступку я никогда не найду оправданий – у меня нет права и на это. Только у меня? – да, только у меня. От предательства нельзя откупиться.

Когда же взошло солнце...

Восход Луны я позорно пропустил: от холода и разреженного воздуха я часто впадал в какое-то оцепенение, немного сродни сну, а больше – обмороку. А для них – там, на льду! – Луна просияла надеждой... надеждой дойти – и только. Впрочем, не мне судить – меня там не было, я был – здесь, в этом самом "здесь", куда они так отчаянно стремились. Знали ли они?... Какая разница. Уверен, многие из тех, кто шел по льду, согласились бы со мной: я – заслужил.
Я не обвиняю братьев в своей участи! Их право и их правда: они младшие, за меня, старшего, они отвечать не должны. Я не обвиняю их – отец, сжигая корабли, показал, что такое – предать!... А, проклятье! Почему меня так легко сносит на это воспоминание?! Память порой – собеседник похуже Моринготто, ей нельзя сказать: "что за ерунда!", с ней нельзя только молчать или смеяться... Получается, что память сильнее могущественнейшего из Валар? Получается, что так...
Тот разговор был не первым и не последним, но самым страшным. Без-надежным – именно тогда у Майтимо была отнята амдир, "надежда на что-то". Смешно: до тех пор, пока ее не отняли, я и не подозревал, что надеюсь! И стыдно: я-старший, оказывается, надеялся, что младшие меня выручат... Но долго стыдиться мне не дали.
– Так вот, повторяю: твои братья мои условия отвергли. По тебе, кажется, уже и тризну справили – это что, такая братская любовь? – Кроме откровенной насмешки в холодном голосе прозвучал еще и интерес – исследовательский, что ли? Я мог бы ответить но... К тому моменту любой разговор забирал неоправданно много сил, так что я промолчал.
– Опять играешь в немого? – осведомился Моргот. – Знаешь, а ведь твои братья правы: я все равно не отпустил бы тебя – ты такой хороший собеседник! – Его лица я не видел, свет Камней был слишком ярок, и лицо Моргота казалось смутным пятном с черными провалами глаз. Он, похоже, ждал ответа, но сказать мне было решительно нечего. Не дождавшись, Моргот продолжил: – Однако согласись, Князь: твои братья – достойные ученики великого Феанаро!
Я молчал – на сей раз просто не понимая, к чему он клонит. "Игра в немого" явно затягивалась. Моргот лениво прокомментировал:
– Ну, до чего же ты глуп! Феанаро сжег корабли, и предал младших братьев, а его послушные детки учли этот урок – и предали старшего, теперь понятно?
Меня держали, так что я постарался не дернуться, хоть слова Врага и ударили по мне. За выражение лица я мог не беспокоиться: то, во что после недель плена это лицо превратилось, богатой мимикой не отличалось. Я ответил по возможности небрежно:
– И все – по твоей милости, Моринготто!
– О, да, моя милость велика. Вот, теперь и ты попал под ее сень. Знаешь, Князь, я решил, что если ты и сейчас не заговоришь, я прикажу отрезать тебе язык – все равно от него никакой пользы! – и отослать его твоим братьям в подарок... ну, и на память об их преданном Короле. Но ты успел – и можешь наслаждаться моей милостью!
Моргот говорил так легко, уверенно и спокойно, что меня бросило в дрожь – он действительно собирался это сделать! Я уже чувствовал зазубренное лезвие у корня языка, чувствовал, как кровь течет мне в горло... Но, к счастью, не смог представить, а как, собственно, мой язык изо рта – вытянут? Орки? лапами? какими-нибудь щипцами?... Страх отошел на полшага, и между ним и мной как раз поместился смех. Мне даже удалось выговорить:
– Ты только не забудь написать на этом своем "подарке", мол, язык Майтимо, отрезан собственноручно! Да, и подпишись! Неужели ты думаешь, что мой язык – такой уж особенный, чтобы сразу его признать?!
– Действительно, особенный, – проговорил Моргот. – Он всегда шевелится на редкость невпопад. – И махнул оркам: – Уведите!
... В камере я плакал. Я был готов лишиться языка, а заодно рук, ног и самой своей жизни – лишь бы крови моей хватило на то, чтобы не дать загореться кораблям в Лосгаре! Чтобы вымыть безумие из глаз отца, из его сердца... чтобы спасти Финдекано и всех тех, кто остался с ним... Но кровь осталась во мне – вместе с памятью, виной, потерей и медленным ядом чужих слов и моих собственных мыслей: "Предатель".
 
Потом настало время и для последнего разговора. Моргот вновь был в короне – наверняка это казалось ему хорошим способом унизить меня, мол, видишь, как творения твоего отца служат моей славе! Я же грелся в свете Камней, свете моей юности, моей памяти – давнем, далеком, навеки потерянном и оттого еще более прекрасном свете Валинора. Странно, что Моргот не догадывался об этом. Меня подтащили к трону, привычно попытались уронить, я привычно сопротивлялся... Я был уверен, что на этот раз меня точно убьют, и смерть будет долгой и малоприятной, только недоумевал – почему здесь? или Моргот тоже желает поучаствовать? Но – нет. Мне была суждена иная участь.
– Опять тебе повезло, Князь. Я раздумал убивать тебя – зачем? Меня это не развлекает, знаешь ли: все умирают примерно одинаково, что Пресветлый Финвэ, что гениальный Феанаро, что какой-нибудь из моих орков – грязно, а в итоге просто скучно.
Я молчал. Враг против своей воли оказался милостив ко мне: у меня уже не было сил показать свою ярость. А Моргот продолжил:
– Я на досуге думал над одним забавным заклинанием. Я испробую его на тебе, Князь – это лучше, чем бездарно переводить такой материал! Правда, спасибо Феанаро, эльдар в округе предостаточно, однако ловить их – дело долгое. А ты – вот он, так что гордись оказанной честью, Рыжий!
...Одно только слово. "Рыжий" – случайно ли? Нет. Конечно же, нет: с той же интонацией, точно так же – "Р-ры-и-жий" – нет, это не могло быть случайностью! Моргот знал, кто называл меня именно так, но – надеюсь! – не знал, не мог знать, кем был для меня Финдекано. Моргот не знал, но ударил точно. И тогда я начал смеяться – как безумный, как смеются тогда, когда нет больше ни сил, ни смысла плакать или драться. Когда смех – словно последний удар смертельно раненного воина, пусть бессильный, но – удар.
Медленно и странно-легко Моргот поднялся и пошел ко мне. Кажется, я закричал, а впрочем, может и нет, не помню. Себя я не слышал, да и то сказать – откуда мне было взять сил на этот крик? То, что шло на меня – чуждое, жуткое, невыносимое настолько, что легче отказаться от самой жизни, чем жить в одном Мире с этим – оно смяло и рассеяло всю ту силу, что еще оставалась во мне. У меня не осталось ничего, и я вцепился в собственное бессилие – полное бессилие воплощенного перед Стихией. Я был беспомощен, слаб и жалок – крошечная песчинка у ног великана. И я стал этой песчинкой, равнодушной ко всему, включая и собственную участь, ничтожно маленькой и потому – неуязвимой. Что можно сделать с песчинкой? Как ее – разрушить? Растоптать? мечом рассечь?! Лишенный защиты силы, я был защищен бессильем.
...Моргот вернулся на свой трон. Я перевел дыхание. Сколько же длилось это странное противостояние великана и песчинки? Не знаю. Не могу ответить. Слишком долго, чтобы выдержать, слишком мало, чтобы понять.
– Не вышло, ну что ж, – задумчиво произнес Моргот. – Тогда – по-другому. Могу только сказать: тебе же хуже, Князь. Уверяю, это будет очень больно... – он помедлил и договорил: – Очень больно и очень долго.
Что-то блестело между его ладоней. Я пригляделся – так же отрешенно и равнодушно – и увидел странную цепь: с одним кольцом, похоже, для руки, второго не было, вместо него – подобие жутковатого железного корня.
– Смотришь? – осведомился Моргот. – Смотри-смотри, эта вещичка как раз для тебя. Я думал подправить тебя, Князь, сделать более совершенным, – он усмехнулся: – Не так, как совершенны орки, не бойся. Я сделал бы тебя нечувствительным к холоду, голоду, боли... А так ты просто не умрешь от этого, но чувствовать – будешь. Надо же мне как-то наказать тебя! Но ты мне нравишься, Князь-Предатель, и раз уж ты столь страстно не желал смотреть моими глазами, то твои я, пожалуй, оставлю тебе... И тюрьма твоя будет светлой, с хорошим обзором! Я верю, ты благодарен мне, Князь!

...На скалу меня притащила мерзкая тварь, вроде огромного нетопыря. Прощаясь, мазнула по мне крылом, ободрав кожу вместе с остатками рубахи. Исчезла. Я еще не вполне понимал, что меня ждет, а когда понял... Я выл и плакал, пытался даже голову разбить о камень – без толку, место для моей тюрьмы подобрали со знанием дела: скала была скошена внутрь, так что ничего я не добился, только связки растянул да ободрал запястье. Боль отрезвила меня, но легче от этого не стало. Я понял – похоже, только тогда! – что оставлен, что – один, что весь мой мир отныне состоит из боли, холода, ветра... И полного, абсолютного одиночества – я и не знал, насколько оно страшно! Боль была первой, я грыз губы и кричал, не заботясь о том, слышат меня или нет. Мне удавалось отогнать ее, но она возвращалась – так прикормленный зверь возвращается к кормушке. Тогда моя собственная правая рука становилась длиной в милю, и вся эта миля вопила от боли, рвалась и трещала... О, мне казалось – худшей муки и не выдумать! но я ошибался. К боли, даже такой, можно притерпеться, со временем она просто стала частью моего существования. Оковы были закляты, и рука не отмерла – что ж, если боль неотделима от жизни, то волей-неволей ее принимаешь, вот и все. Но – если бы это действительно было "всё"!
Тангородрим – вулкан. Небо над ним (и надо мной) почти всегда затянуто дымными тяжелыми тучами, так что звезды я видел редко и не могу точно сказать, сколько времени прошло до первого извержения. Ни кратера, ни лавового потока мне видно не было, но даже если бы огненная река лилась с моей скалы – не думаю, что я заметил бы это. Небо. Черно-алое, багрово-рыжее – точно так же было в Лосгаре, когда горели корабли! Эру Единый, тогда я понял, что может быть страшнее любой боли! Я слышал запах сгоравшего дерева и парусины, слышал, как воет пламя, и, перекрывая его, кричит отец: "Так! Пусть обуза остается на том берегу! Они все – предатели!", как смеется кто-то из братьев... Я снова был – там, снова был бессилен, я снова – уже! – ничего не смог... Отец не услышал меня, он, похоже, просто не видел, кто встал перед ним: "Прочь с дороги!" – и отмахнулся факелом... Прикованный к скале, с бездной под ногами я пытался сбить пламя, которого не было – ведь уже не было плаща, который загорелся тогда, да и медная моя грива давно украшает парадный шлем начальника тюремной стражи. Да, пламени не было, но мою вину никто не намотает на кулак, не отрежет ржавым ножом! и она сжигала меня изнутри. И одиночество мое – под этим небом, с этой памятью – удивляюсь, что я сохранил рассудок! Я пытался защититься, но любое светлое, ясное воспоминание неизбежно оборачивалось кошмаром: нельзя бежать в прошлое, зная, чем оно окончилось. Время серебра и время золота захлебнулось тьмой, истекло кровью, сгорело... Мне некуда было бежать – мои руки были в крови, я смотрел в мертвое лицо деда, я слышал вздрагивающий голос: "Рыжий, вот, я стою у ворот Форменоса – неужели ты не откроешь мне?"…
Память любви и радости не спасала меня – и я обратился к памяти ненависти и боли. Позор плена, издевательства орков и прочих тварей – иного слова я не подберу, хоть некоторые и были прекрасны на вид, – побои, шлем того тюремщика, светлые Камни в железных оковах короны... Их свет был пленен и унижен, так же, как и я, но он оставался – Светом! Камни не были запятнаны кровью, они – не предавали!... Мои мысли опять и опять возвращались к одному и тому же. Предатель. Я – предатель. Я, Нельяфинве Майтимо, убийца и предатель. Сопротивляться этому не было ни смысла, ни сил.
И я во второй раз обратился к бессилию. Оно укутывало меня серым саваном, уводило в беспамятство – большего мне и не требовалось. Луна восходила надо мной, и я благодарил ее серебряный свет – он отгонял и прятал зримое напоминание о том пожаре.
...А они шли по льду. И у Финдекано мучительно ныла рука.

Когда же взошло Солнце...
Это надо было видеть. И лучше всего – именно с моей скалы. Последний подарок для Майтимо – как сладостно-больно умирать в такой день! Самый прекрасный – даже я понял... может быть, только я один и понял: этот день, первый день новорожденного солнца – самый прекрасный.
И тогда же я увидел их.
Они шли по пыльной равнине – и цветы расцветали перед их ногами, и травы тянулись к ним, как тянулись к юному Солнцу. Они шли словно волна, словно заря, словно сама торжествующая Жизнь. Может, из-за слез, а может, по какой-то иной причине, но мое зрение странно раздвоилось: я видел войско далеко внизу, слитное, как единое живое существо, а прямо перед собой – чуть дальше протянутой руки – я видел их лица. Это не могло быть зрением памяти, многих я не встречал прежде, а лица тех, кого я знал, несли печать потерь и страданий. Величественный Нолофинвэ, суровый Турондо, строгая Аредэль, сестренка моя маленькая... Финдарато, Артаресто, Артанис... Алакано, лохматый как всегда, Койрэвендэ, Малтинвэ....Только Финдекано я увидел одновременно и внизу, и перед собой. Внизу – солнечные искры на золотых нитях в черных косах – единственный промельк чего-то знакомого среди до дрожи чужого войска моего народа. А передо мной – светлые серые глаза, и горькая гордая улыбка, и тонкие морщинки у рта и между бровей... Пели трубы, хлопали на ветру знамена, в грохоте и гуле содрогались врата Ангмандо... и я кричал. Сначала звал, потом – просто кричал от отчаянья, понимая уже, что меня не слышат, не могут услышать... Понимая, что крик мой идет не с горы в долину, а через годы мрака, через лиги и лиги грозного моря... Понимая, что мне уже невозможно дозваться до них. Я знал, но кричал – без надежды, кричал – на выдохе и вдохе, кричал – пока кровь не пошла горлом...
А потом понял, что они – уходят.
"Все правильно," – шептал я, умирая, – "все справедливо, так надо... Приговор давно вынесен, и вот он исполнен... Вина, преступник, приговор и палач – все верно... Предательство, я, смерть... ну, и Моринготто, наверное, пусть и ему достанется... Все хорошо, все правильно, все не страшно..."
Тело еще держалось на заклятье оков, а дух – на одном воспоминании: серый взгляд, горькая улыбка, солнечные искры... Выныривая из беспамятства, я улыбался: "Все хорошо, все правильно". Валар ли смилостивились, другое ли чудо произошло – но преступление мое исправлено, а смерть будет искуплением вины – все правильно, все так, как должно. Я уже не думал о себе, как о живом, я умирал, но умирал почти счастливым: такая награда была явлена мне перед смертью! Светлое воинство в расцветшей долине, дорогие лица, солнечные искры... Все правильно, все – не страшно.
 
Не могу сказать точно, сколько времени прошло – несколько дней или несколько лет: я все чаще и глубже уходил в беспамятство, серый саван его, прежде прозрачно-туманный, становился плотным, как парусина, глухим и темным... Удивительно, что сквозь него смогла пробиться песня! Серебряно-золотая, давняя, знакомая – песня невозвратной моей юности, песня Валинора... Совершенно невозможная здесь песня заворожила меня, и я не сразу понял, что хриплый, сорванный голос, который примешивается к ней, мой собственный. А поняв, испугался и умолк – и песня умолкла тоже. В наступившей тишине удары моего сердца отдавались колокольным звоном, и я не поверил себе, услышав:
– Майтимо!
Голос был – как белая вспышка, я одновременно слышал и видел, но не верил. Я настолько отвык надеяться и верить и настолько привык к боли, что только на это меня и хватило. А белое просияло вновь:
– Майтимо! Май, да что же это?! Отзовись, ведь ты же пел!
Мне стало страшно. Страшно отозваться, страшно просто глянуть вниз – это наваждение, оно слишком прекрасно, чтобы быть правдой! Ну, не может он здесь быть, Кано не может быть – здесь!
Но он – был. И он позвал снова:
– Рыжий, ты живой!
Не вопрос, а приказ – так я услышал это. Я заставил себя посмотреть и увидел. Не серебро в лазури, не золото на черном – Финдекано, брат мой и друг, преданный мне и преданный мной, сиял ослепительным белым пламенем, словно один из Стихий. Эру, если бы я не был вознесен и прикован, я пал бы перед ним на колени! а так – только глаза рукой закрыл.
– Рыжий, ты что, плачешь? – На сей раз то был голос друга, а не белого пламени, эльда, а не Стихии, и я решился опустить руку. Сияние ушло, но остался Кано – точно такой, каким я видел его в первый день Солнца...
– Кано! – позвал я, вернее – попытался позвать. Вместо родного имени прозвучало какое-то хриплое карканье, но он понял:
– Рыжий! Ну наконец-то я тебя нашел!
– Спасибо... – Я не мог сдержать слезы. Слишком прекрасно, слишком хорошо, слишком больно... – Я теперь самым счастливым умру...
– Не говори ерунды! – Кано услышал мой шепот. – Раз уж я тебя нашел, то не оставлю тут!
– Ты... ты и не оставляй – меня. Кано, ты сияешь, как белый огонь, но ведь ты не умеешь летать! А стрела – умеет.
Кано отшатнулся, словно я ударил его.
– Замолчи! – но он уже и сам видел, что забраться ко мне невозможно. Он заметался у подножия скалы – похоже, просто от отчаянья. Я не мог на это смотреть! Белый пламень, равный Стихиям, оказался беспомощен перед подлостью Врага. Пусть Кано и не подозревал о своем величии – я-то знал! и мне невыносимо было видеть это унижение.
– Кано, прошу, убей меня! Пойми – это лучшее, что можно сделать!
– Не достаточно ли крови эльдар на моих руках?! Ты друг мой и брат, я не хочу убивать тебя, Нельо!
Он стоял, закинув голову, и я видел, что он плачет... Если бы меня спросили, за что именно я так ненавижу Врага, то вот эти слезы, пожалуй, стали бы моим первым ответом...
Я должен был заставить Кано уйти. Не силой – так хоть уговорить, объяснить, умолить или обругать – что-нибудь да сработало бы... Я должен был – но не мог. Остаться здесь – навсегда – одному?.. Сама мысль об этом была мне пыткой! Малодушный, я вновь принялся выпрашивать у друга милосердную смерть:
– Вспомни, что я сделал, Кано! Я не друг и не брат тебе больше – я предатель, пойми! Я ни слова против не сказал, когда решено было уплыть в тайне от вас, я стоял у руля, я... Я сам сжег те корабли! Я сам, и отец здесь не при чем!
Лгать оказалось легче, чем я думал. Да и не ложь то была, так, полу правда. Я действительно не возражал и действительно вел корабль... И если я не смог помешать отцу – все равно по какой причине – это ли не одно и то же, как если бы я сам поднес факел? Впрочем, для Кано это было не одно и то же:
– Прекрати на себя наговаривать! Я же не дурак, в конце-то концов! Даже если бы никто мне не рассказал, что было в Лосгаре, – неужели ты думаешь, что я этого не знал? Рыжий, я всегда знал, что ты – не предатель. Всегда, Рыжий. Даже тогда, когда мы шли по льду, и вас не проклинал только мертвый или слишком уставший, даже тогда я знал! Что ты мне сейчас говоришь?!
Но я уже ничего не мог говорить. Ледяной ветер ударил в меня, и стылая страшная тьма распахнулась перед глазами. Изломанная равнина, ледяные горы, зияющие трещины – и они, мои друзья и родичи, прекрасные дети Благословенной земли, они шли там! Я видел их – крошечные фигурки, золотые звезды, хрупкие живые драгоценности... Великие Валар! и я еще смел горевать о собственной участи! Разве это можно сравнить?! "...только мертвый" – сколько же их, эльдар, преданных мной, осталось во льдах навеки?... Нет, такого ничем не искупить.
– Ты уходи, Кано... – бормотал я, не слыша себя, – ты уходи, сейчас, ладно? Смерть – это слишком легко, слишком мало – за такое... Я же не знал, я думал – достаточно будет... Какая разница, ну, пусть не я, все равно – мои... Ты уходи... Может быть, когда-нибудь я смогу искупить...
– Ты двенадцатикратно все уже искупил. Да я и дня не продержался бы здесь – один!
– Тогда подари мне быструю смерть...
Кано опустился на землю, уткнув лицо в ладони. Он плакал, но я видел, что он решился. Вот вскочил, сорвал с плеча лук, натянул тетиву. Стальной наконечник стрелы вспыхивал и гас – у Кано дрожали руки.
– Я не могу, Май! – крикнул он в отчаянье и взмолился: – Манвэ Сулимо, Владыка ветров! Умоляю, ну сделай же что-нибудь! Направь эту стрелу или помоги мне!
...Об этом чуде (я слышал и знаю) до сих пор поют и рассказывают сказки. Но для меня – да простится мне моя честность! – то, что Финдекано искал меня и нашел, было чудом куда большим, чем явление Великого Орла Торондора, Свидетеля Манвэ. Но он явился – ровно тогда, когда стрела уже была готова лететь. Манвэ услышал мольбу и спас нас обоих: меня – от смерти, Кано – от убийства. В мгновение ока Финдекано оказался возле меня – близкий и невозможный, словно пришелец из другой по-ту-сторону-Моря жизни. Той жизни, о которой я боялся думать и ни на миг не забывал, той, в которой нас еще ничто не разделяло. И я посмел выговорить:
– Брат...
Кано улыбался сквозь слезы:
– Видишь, как хорошо все обернулось. Так мы тебя обязательно освободим. Ты только держись за меня, а то сорвешься!
Не сообразив, я сначала вцепился в его ладонь. Замерзшая на горном ветру рука брата показалась мне благословенно-теплой, и я с трудом заставил себя разжать пальцы и перехватиться. Я держался за ремень (кисть почти сразу свело), а мой брат пытался справиться с заклятой цепью. Безнадежно – ни распилить, ни вырвать из камня, ни отогнуть звено не удавалось. Кано едва не плакал от злости. Вот он ударил кулаком по скале и сжал рукоять меча:
– Рыжий, прости, но иначе – никак.
Я улыбнулся:
– Все хорошо. Смерть от твоей руки – все равно, что освобождение...
Фингон крикнул:
– Думать об этом не смей! – вытянул меч (похоже, я страшно мешал ему, но отцепиться просто не успел), обхватил меня левой рукой, прижал к себе и повторил: – Прости, Рыжий.
Меч сверкнул – коротко и резко. Я не сразу понял, почему – жив, почему так горячо правой руке, и что вообще произошло. А потом вся рука от плеча вспыхнула такой яркой, такой новой болью, что я просто потерял сознание. Может, оно и к лучшему.

...И еще был один короткий миг, когда мне показалось: все то, что было прежде – лишь дурной сон. Я лежал навзничь на чем-то, что плавно двигалось с северо-востока на юго-запад, на моих губах были соль и влага, – лишь один миг, но такой прекрасный! – и я был уверен, что плыву из Лосгара в Араман за оставшимися на том берегу родичами... А потом я открыл глаза, увидел свою правую руку, странно-короткую, обмотанную ниже локтя какой-то темно-багровой тканью, и все вспомнил. Все было, все досталось мне – въяве и на деле. И Лосгар, и смерть отца, и плен, и скала... И спасение – ну что ж, значит, вот такой ценой.
– Все будет хорошо, Нельо, ты только держись, ты не умирай, Рыжий... – Прерывающийся шепот принадлежал Кано, и ни встречный ветер, ни шорох орлиных крыльев не могли его заглушить. Я попытался сказать, что – жив, что – держусь, что – да, все уже хорошо, но голоса не было. На остатке сил я сжал ладонь брата...

Потом я заново учился жить. Поначалу эта наука давалась с трудом, но у меня были хорошие учителя – кто только не приходил ко мне! Вереницы дней, вереницы лиц – я путался в именах от обморочной слабости и только двоих всегда видел ясно. Кано и еще Финдарато. Золотое сердце, он говорил мне о надежде. Мне – о надежде! "Видишь, все сбывается: и мы дошли, и ты вернулся... Все сбудется рано или поздно, веришь?" Великие Валар, мне хотелось кричать на него и ругаться – ведь я-то своими глазами видел, кто нам противостоит!
– Надежда! Да о какой надежде ты говоришь?!
– Тебе нужно имя? Но я не знаю его... А ты, – и мне показалось: Инголдо смотрит в мое сердце, – неужели ты – не знаешь?
– Это только моя надежда, – прошептал я отводя взгляд. – Только моя.
Так я сказал, вслух, прямо и открыто. Пусть – не тому, но такому, кто поймет. Кто поймет, поверит и не станет переспрашивать. Возможно, Инголдо уже тогда провидел судьбу, он ведь тоже нашел "только свою надежду", ставшую, как я сейчас понимаю, надеждой всеобщей. Берен, мой собрат по увечью... Мои братья убили его сына и сами погибли. Безумие... Когда без руки остался я, народ Берена еще огня не знал! а потом – мои братья, его сын, его внуки... Наше безумие... Зачем люди завидуют эльдар? Я – завидую смертным. Они могут пожелать: "Пусть это будет не на моем веку!", и вполне возможно, что исполнится по слову их. А наш "век" все вместит, хоть кричи, хоть умоляй "Не на моем!" – все без толку. На моем веку столько всякого – есть ли здесь, чему завидовать?...

Но ведь это было потом, потом, потом! Потом, когда я уже был мертв. Но до этого были и светлые годы, и деяния славы, достойные песен! Хоть и не тех песен, что слагают о битве Короля Нолофинвэ... Я знаю, многие равняли само мое имя с понятием мести, уверенные, что вся жизнь Князя-изгнанника подчинена одному желанию – любой ценой отомстить Врагу. Не знаю, не уверен.. Да и то сказать: будь я воистину и только мстителем, скорее всего я пошел бы путем Нолофинвэ... или даже опередил бы его. И все было бы куда проще и... лучше ли? Возможно, что лучше, но – для одного меня. Выпустить на волю ненависть, сорвать оковы по имени "я должен" и "я отвечаю" – за такое можно заплатить и смертью, да вот только... Я всегда помнил о том, что – старший и отвечаю за своих братьев; что Князь – и отвечаю за своих воинов, за людей, что живут в моих землях и сражаются вместе с нами. Путь только лишь мстителя не был моим путем... долгое время. А уж как это выглядело со стороны меня мало интересовало, если честно. Со стороны я сам наверняка выглядел озлобленным калекой, или – калекой, достойным уважения, или еще каким-нибудь, но – именно калекой. А ведь я не только фехтовать, я даже рисовать научился! Впрочем, толку-то...
А были еще и Дагор Аглареб, и Бдительный мир, который мы так мучительно – но и долго! пусть не для нас было это "долго" – удерживали. И в Браголлах мы выстояли – Химринг и Хитлум, и Потаенные Королевства... Страшной ценой, "на одной ноге", но ведь – выстояли! И – вот уж не знаю, зачтется ли мне это именно доблестью, а не очередным предательством, но – в течение почти сорока лет мы держали свою Клятву в осаде, как прежде – Ангмандо. "Мы" – это Макалаурэ и я, вдвоем против остальных своих братьев... И против самих себя, пожалуй. Моим оружием было старшинство, оружием брата – слово. Для него слова служили верно и послушно, словно хорошо обученные воины. Он, Макалаурэ, нашел лазейку в Клятве, спасшую Лютиэн и Берена, спасшую и нас в конечном счете – кто знает, чем пришлось бы заплатить за нападение на Живущих Мертвых, отмеченных благодатью Эру? Спасибо брату, нам не пришлось узнавать ответ на этот вопрос.
Так что я мог просто жить и дышать, строить планы и тешить себя мыслью о том, что Проклятие рода давит на меня не так страшно... До тех пор, пока Финдекано, Фингон жил в том же мире, что и я. Я был жив – им. Кано... Как время, что – кануло, ушло, растоптанное в пыль. С его гибелью окончилась и моя жизнь, жизнь взаймы. Меня просто не стало. Тяжесть Клятвы, от которой столько лет я был отгорожен недоступным моему пониманию благословением, Белым пламенем Фингона, вся эта тяжесть ударила по мне не хуже морготова Гронда... или балрожьей булавы...Ведь я... я видел его смерть, так что слова мои не столь уж пусты. Последнее "деяние славы": придя в себя на временном лагере, куда сошлись остатки наших войск, я вытребовал у братьев два часа одиночества и записал то, что видел. И бой, и кровь, и втоптанное в нее знамя, и белое пламя из разбитого шлема. Серебряно-белый столб в отчаянно-синее небо... Цвета его знамени, смятым отражением валявшегося в луже крови – его крови! На это ушел первый час, а весь второй я рисовал. Финдекано, моего брата и друга, Короля Фингона во славе и величие. Лучший рисунок, что удавался мне когда-либо за всю эту слишком долгую жизнь. Не зря говорят: "вложить душу" – и моя без остатка ушла в желтоватый пергамент с неровно обрезанным нижним краем...
И в итоге ничего не осталось. Только Клятва, невыносимая, как жажда, только тоска и опустошенность. Когда у стен Гаваней преданные мне эльдар встали против меня – было ли во мне хоть что-нибудь, кроме этой Клятвы, этой пустоты и тоски? И есть ли во мне хоть что-то кроме – теперь, когда все окончено и время вышло? Да, именно так: само наше время на этой земле вышло все, до последней капли вытекло – вода меж пальцев... Война окончилась победой – но я не в праве сказать: "нашей". Враг повержен, но – не нашими руками. Я лишен и того слабого утешения, которое доступно любому воину, хоть Авари, хоть Кхазад, хоть смертному – мол, мы бы и сами, мол, Валинорцы пришли на готовенькое, мол, украли они у нас победу – нет. Даже этого нет. "Мы-сами" ничего не смогли, победу у "нас" не крали, напротив – "нам" ее подарили... спасибо, что хоть не швырнули как милостыню! И тепрь эта земля, которой мы мечтали принести Свет Благословенного края и принесли – войну, в которой надеялись обрести дом и обрели – могилы, сам эта земля тоже – вышла. Ушла – в огненные трещины, на дно морское – ушла безвозвратно...
Что ж, значит и я – уйду. Только ли я? О, Единый, молю, сделай так, чтобы – только я!

... – Брат, зачем...?
Уже не важно. У меня остался лишь одни ответ на все вопросы, брат, и он известен тебе.
– Не надо, Нельо!
...Поздно.

– К оружию! К оружию! Феанорини захватили Камни!

Текст размещен с разрешения автора.

Обсуждение на форуме