Главная Новости Золотой Фонд Библиотека Тол-Эрессеа Таверна "7 Кубков" Портал Амбар Дайджест Личные страницы Общий каталог
Главная Продолжения Апокрифы Альтернативная история Поэзия Стеб Фэндом Грань Арды Публицистика Таверна "У Гарета" Гостевая книга Служебный вход Гостиная Написать письмо


Лайхэ

Только сон


Небо - серое-серое. Но - странно - это не та серость, что мягкой лапкой расшевеливает в душе безнадежность; скорее - спокойное, чуть замутненное серебро, словно отблеск сияния Тельпериона… Если бы Феанаро знал, Сильмариллы были бы иными, - медленная удивленная мысль. - Они - идеал, но они - мертвы. Потому что в них нет света звезд. Нет живого золота этого вот умирающего листа…

Пальцы - тонкие и сильные, привычные и к мечу, и к струнам лютни - бережно, словно руку больного друга, укладывают наземь пронзительно-золотой березовый лист. Листок уже отжил свое, но разве осень - это смерть для него? Он станет землей, как и тысячи его собратьев, и по весне из черной земли ликующе рванется к небу новая жизнь - малахитовая трава и тоненькая, кружевная поросль новорожденных березок…

Я нашел, нашел! Вот же оно! Вот она - Песнь, без которой Сильмариллы - не Камни Света, а бессмысленные светильники! Феанаро… ох, Феанаро, если бы я понял это раньше!..

Сидящий под деревом даже зажмуривается от горькой досады: наверное, любой орк - пусть создание Тьмы, но плоть от плоти этой земли - с младенчества владеет знанием, за постижение которого Нолдор заплатили цену смерти, льда и пламени. Это же так просто - двуединство жизни и смерти, Тьмы и Света. Березовый лист упал на землю - это смерть. Земля питает тысячи берез - это жизнь…

Если бы в Камнях Света была и Тьма, они были бы - живыми.

Вслед за этой мыслью приходит страх.

В основе сложного всегда лежит простое, Финрод.

Голос - глубокий, тихий - и насмешливый - выплетается из шороха осеннего березняка, пошептывания ветра в траве и его собственных мыслей. Он не оборачивается. Только темно-золотые брови чуть вздрагивают... Это сон. Она приходит лишь во сне, и, наверное, это - лучшие его мгновенья здесь. Он не раз видел Ее наяву - там, в кажущейся теперь страшно далекой и словно бы уже чужой жизни, но тогда Она казалась сполохом изменчивого мерцания тумана, жемчужной тенью в серебряном сиянии Тельпериона. Здесь, приходя в его странные горькие сны, Она не прячется в полумрак - и все же он, пожелай нарисовать или вылепить Ее лицо, вряд ли смог бы вспомнить что-либо, кроме танцующих складок вуали и отблеска серых в прозелень глаз…

Чего же ты испугался, сероглазый? Или сама мысль о том, что творение Мастера может быть несовершенно, - уже кощунство?

В общем-то, да, мелькает смущенная мысль. Мы все так привыкли думать, что Камни - суть отражение Валинора, его идеальной гармонии, что… В конце концов, это ведь и вправду страшно - даже помыслить о том, что нам вскружили головы просто красивые камешки, а не нечто запредельно прекрасное!

Госпожа, я так долго был правильным, - могу я хоть во сне немножко покощунствовать?

Серо-зеленые глаза под складками вуали искрятся смехом:

О да, Финрод. Это ведь сон. Где еще ты позволишь себе думать - думать без оглядки на правильность мыслей? Только не бойся…

Он тоже смеется - и вдруг становится очень серьезным.

Госпожа, Тьма - это тоже Песнь?

Песнь? - темные ресницы опускаются, перечеркивая серо-зеленое мерцание. - Что ж… Пожалуй, так. Хотя… Песнь - это Творение, но не Мелькор творил Тьму и не Тьма - Мелькора. Ты умеешь задавать вопросы, сероглазый…

Но Смерть - сотворил он?

Зелень исчезает из глаз - теперь они стальные и холодные, как клинок, познавший кровь врага:

Значит, Жизнь сотворил Единый, а Смерть - просто так, в противовес ему, - Отступник?

Не сердись, госпожа. Так говорят, но, будь я уверен в этом, - стал бы задавать тебе этот вопрос?

Вуаль прячет лицо - не разглядеть глаза.

Посмотри на этот упавший листок, Финрод. Останься он навеки зелен и юн, - что стало бы почвой для новых деревьев? Зачем мужчине и женщине продолжать себя в детях, если им суждено жить вечно? Зачем тогда в мир пришла любовь?

Чтобы две половинки сердца слились воедино, хочется ответить ему - но он лишь коротко переводит дыхание, и горло мучительно сжимает, когда перед глазами встает далекий образ той, к кому теперь нет дороги. Она была его песней, его знаменем… и не виделось ли ему - тогда, в грезах, - как она, его супруга, поднесет к груди их ребенка?

Госпожа! - почти крик. - Неужели за жизнь - за продолжение жизни - нужно заплатить смертью? Как Мириэль - за Феанаро?

Нет… Скорее - как этот листок - за будущие деревья…

И это - цена любви?

Цена любви - боль, не смерть. Поверь мне, Финрод. Вы, Элдар, зовете нас Всеблагими и верите, что в этот мир вдохнула жизнь наша любовь - но кто из вас знает о нашей боли?

Она не договаривает - но ему не нужно слов, чтобы понять. И от этого понимания - страшно, но не так, как было бы наяву - ведь это всего лишь сон… И, конечно же, наяву он не решился бы спросить - но это его сон, и он вскидывает взгляд на окутанную вуалью тумана фигуру:

Госпожа… я видел тебя разной - говорят, для вас плоть - лишь одежда души. Мне иногда кажется, что облик твой - лишь грань моих мыслей… Госпожа, прости меня, я знаю, что это дерзость, но… молю тебя… какая ты - настоящая?..

Узкая прозрачная рука растерянно теребит край вуали; голова склоняется, пряча лицо под тяжелым занавесом темно-пепельных волос.

Финрод… что же ты говоришь, сероглазый… зачем тебе? Зачем? - ведь это будет больнее…

Прости, госпожа. Мне нужно - знать. Прости. Я не смогу сказать это - словами…

Что ж… - широкие рукава медленно соскальзывают от запястий, вуаль растворяется скупыми светлыми искорками. - Смотри…

…В груди становится горячо и больно. А впрочем, не этого ли ты ждал, жадно вглядываясь в затененные вуалью черты, не умея погасить в себе тревожную дрожь узнавания-неузнавания, боясь узнать - и не в силах успокоить себя ложью?

Тогда, в Валиноре, он уже видел эти глаза - светлые, с таким чистым льдистым отблеском, - они смотрели на него с другого лица, и он готов был слушать и слушать негромкий усталый голос - голос, рассказывавший ему о Смертных землях. И ему, порывистому юному Нолдо, было тогда все равно, какого цвета одежды его собеседника - только бы говорил, позволяя вырваться хотя бы мыслями из благолепной неизменности Амана на просторы странной, пугающей и чарующей своей таинственностью земли по имени Эндорэ… И вот сейчас эти глаза снова инеисто мерцали ему навстречу, - небо, ведь Она же - сестра того, в черных одеждах, как же он раньше не подумал; вот что значат Ее слова о цене за любовь, - вот же - истина, так близко - рукой подать!..

Госпожа! - рванулся, задохнувшись. - Госпожа, я понял!..


- Я понял! - крикнул он, вскидываясь; болезненно-счастливая улыбка скользнула на миг по грязному осунувшемуся лицу - и чья-то прохладная шершавая ладонь легла на лоб, прогоняя остатки сна…

Серые глаза, в которых таяла тень какой-то горькой восторженности, распахнулись в холодную темноту каменного мешка, и хриплым отзвуком сломанной песни лязгнула по камню цепь.

Тишина. Только затихает звук рвущегося горячечного дыхания. Рука друга соскальзывает со лба и бессильно падает наземь…

- Я понял… - серые глаза погасли, и шепот еле прозвучал - отчаянный и безнадежный. - Зачем я… О чем же я пел… если бы можно было вернуться - хоть на день… Ведь я же понял…

- Нас двое, - угрюмо проговорил Берен, глядя в темноту черными от усталости глазами.

Их и вправду осталось только двое.

Июль 2003г., Москва


Текст размещен с разрешения автора.