Главная Новости Золотой Фонд Библиотека Тол-Эрессеа Таверна "7 Кубков" Портал Амбар Дайджест Личные страницы Общий каталог
Главная Продолжения Апокрифы Альтернативная история Поэзия Стеб Фэндом Грань Арды Публицистика Таверна "У Гарета" Гостевая книга Служебный вход Гостиная Написать письмо


Яна (Миримэ)

Злая притча

              От автора: с благодарностью Рандиру и авторам песни "Рассвет над водами Ганга".

Много позже, оглядываясь назад с болезненным недоумением, они осознавали, что не могут припомнить, когда, откуда и через кого она пришла. Возможно, это произошло, когда, привлеченные заманчивыми телепередачами и статьями, к ним хлынули толпы пионерии - подростков с блестящими глазами и не столь блестящим интеллектом. Волна пионерии постепенно сошла на нет - а она осталась.

Или это все же случилось чуть позже, когда интерес к маленькому мирку странно одетых людей с необычными именами увял - когда большой мир разочаровался в своем намерении сделать на них деньги и оставил их, наконец, в покое?

Как бы то ни было, она осталась. И кто ее привел, тоже было не вспомнить. Правда, не то, чтобы место встреч было страшной тайной - небольшая рощица на окраине железобетонного города-монстра никогда не была закрыта для гостей, а уж после того, как ее нессчетное число раз просклоняли по телевидению и в газетах, дороги туда не знал только ленивый - или глухой.

Как бы то ни было, она просто пришла. И осталась - то есть продолжала приходить каждую неделю, тихая и не слишком заметная. Не было у нее "струящегося золота волос" - скорее, нечто среднее между каштановым и темно-русым; глаза - отнюдь не "сияющие колдовские звезды" - самые обыкновенные. Нет, впрочем, было у них одно необычное свойство: иногда они становились карими, а иногда - зелеными. Но так как их всегда скрывали толстые стекла очков, это свойство так и осталось неизвестно многим. Черты ее лица не были "точеными и благородными" - нет, обычное лицо, какие встречаются на улице на каждом шагу, выражение - скорее, задумчивое и чуть печальное, но в тусовке такие выражения встречаются на каждом втором шагу.

Она редко носила обычные в тусовке фенечки и хайратники, а когда все же надевала - словно в уступку обычаю - они казались на ней чужими.

Что можно было вспомнить о ней еще? Она любила песни и стихи, но никогда не пела сама - разве что, когда все пели вместе, она осмеливалась подвывать, зная, что в общем хоре никто не расслышит ее голоса.

Она никогда ни на чем не играла - правда, иногда видели, что она брала гитару, и по тому, как уверенно ложились на лады ее пальцы, было ясно, что она умеет играть. Тем не менее, проведя пальцами по струнам, она откладывала гитару в сторону и - если замечала, что на нее смотрят - чуть виновато пожимала плечами и слабо улыбалась. Никто так и не узнал, почему она не играла - да и не то, чтобы это кого-то интересовало…

Она собирала чужие стихи и рассказы - так поступали и многие другие; возможно, что она и сама писала, но об этом знал только один из всех - светлоглазый, которому она однажды робко предъявила плоды своих усилий, глядя в сторону и краснея.

Бывала она и на играх - не блистая осгобым артистизмом, все же вытягивала свои роли, хотя и предпочитала держаться на втором плане, прячась за чьей-нибудь широкой спиной.

Бывало, что она плакала невпопад, бывало, что на нее накатывало истерическое веселье, но это, впрочем, не выходило на рамки обычных в тусовке крейз и заглюков.

Она приходила на менестрельники и на квартирники, она приезжала на коны - стандартный набор любого подобного существа. Знала многих - если не в лицо, то по именам.

Может быть, говорили они много позже, следовало бы обратить внимание - и не прозевали бы "первые звоночки"? Да, но - когда они начались, эти "первые звоночки"? И разве действительно можно было бы что-то изменить? Что - кого?

Кто-то припомнил, как она однажды, уткнувшись носом в дерево, закрыв глаза, шептала что-то о боли и ненависти. "Что такое?" Отлипла от дерева: "Так… Жизнь…" "А-а-а, ну-ну," - понимающе кивнули ей в ответ.

Она все чаще мрачнела, уходя в себя и не говоря ни слова, а потом - пропала. Появилась, исчезла опять.



У них начались неприятности: газеты, если и писали о них, то все в более агрессивном тоне, а телерепортажи становились все более мрачными и негативными. Однажды, придя на обычное место сбора, она наткнулись на наряд милиции, а хмурый офицер бросил сквозь зубы только одно: "Не положено".

Они удивились. Они пожали плечами и сменили место. Их выгнали и оттуда.

Они собирались в парках - их гоняли.

Они собирались по чердакам и подвалам - их ловили.

Они собирались по квартирам - на них жаловались и откровенно стучали.

Они не понимали, что происходит. Казалось, все это должно было поселить в них недоверие друг к другу - но они, напротив, держались вместе. И недоумевали - за что их так? Разве они сделали что-то плохое? Ведь они просто - были…

А на них тем временем заводились дела и медицинские карты, для них готовились места на койках и нарах, следователи перечитывали УК, врачи - справочники по умственным заболеваниям. Машина набирала обороты.

И никто так и не знал - за что.



Когда пришли за ними, никто особенно и не удивился. Они ждали - предчувствие беды висело над ними уже несколько дней. Одна из них даже вздохнула чуть ли не с облегчением - ну не тяните же, неизвестность невыносима!

Правда, когда перед ними встала, протиснувшись между серыми мундирами, невысокая фигурка, они не смогли сдержать другого вздоха - удивления.

Та невзрачная мышка стояла перед ними, вся подобравшись, словно готовая в любой момент ударить - или отскочить. Она улыбалась - но улыбка выходила кривой и нервной.

- Ты? - неясно, кто произнес это слово-выдох, не веря - и уже осознавая.

- Я.

- Но… Зачем? - как-то сразу сопоставив всё - внезапные облавы, казалось бы, безопасных укрытий, точное время, знание, кого и на что ловить. - За что?

Она поняла вопрос. Снова - усмешка. Такая же кривая. Подергивается уголок рта - она прижимает его пальцем. Свистяще:

- Не-на-ви-жу. - именно так, по слогам. - Как же я вас ненавижу…

Они молчали. Кто-то шевельнулся, и в тишине ясно прозвучало поскрипывание кожаной куртки.

- Но…

Она словно ждала их слова: перебила с неожиданной страстной яростью:

- За несбыточные мечты. За обреченность. За то, что заставляете мечтать о том, чего нет и никогда не будет. За то, что играми, костюмами, сказками - всем этим вы только бередите раны. За то что, что "нам никогда не увидеть…" За талант. У меня его нет! - ее голос прервался, перехваченный - то ли гневом, то ли слезами. - А вы - вы заставляете бескрылых мечтать о полете! Вы жестоки. Вы приносите боль. А то, что причиняет боль - существовать не должно. Вы не даете забыть… - она, обычно, немногословная, теперь выплескивала свою ненависть, ревность, зависть. Боль.

- Теперь вас не будет, и…

- Ты думаешь, ты забудешь? Сможешь забыть?

Она не обращала внимания.

- Что вы знаете, талантливые, умные, красивые, о том, каково это - быть серой бездарностью? Быть "всегда рядом, но не вместе, не одной из"? - она издевательски процитировала известную в тусовке книгу. - Ненавижу вас всех…

- И меня? И - крысу? - он не сделал ни шага, только протянул ладонь. На ней сидел белый крысенок с черными бусинками глаз - повел носом, поднялся столбиком, фыркнул смешно. - Даже крысу?

Молчание.

Она медленно сняла очки, и в ее глазах стояла смертная тоска - по тому самому, что она только что безжалостно втаптывала в грязь. Мгновенно потеряв весь свой накал, она обвела их растеряным взглядом, и они увидели, что ее глаза полны готовых пролиться слез.

Ее плечи поникли, и полушепотом она хотела выговорить что-то, но не смогла произнести ни звука. Медленно-медленно, как во сне, когда хочешь бежать, но обнаруживаешь, что воздух вязок, как желе, она обернулась к мундирам:

- Оставьте их, - придушенный шепот.

- Но…

- Я сказала - оставьте! - невозможно высокий крик резанул уши, и она метнулась наружу сквозь серый строй.

Мундиры пожали плечами и вышли следом.

В обрушившейся тишине щелчок замка прозвучал, как выстрел.



Машина медленно сбросила обороты, а затем и вовсе остановилась.

Они выходили из мест столь и не столь отдаленных, поднимались с коек и нар, растирали затекшие от смирительных рубашек и наручников кисти. По крохам собирали - стихи и песни, осколки сказок и музыки, вновь шили, ковали и плели, собирались по квартирам и чердакам, осмелев, выходили в парки и рощи.

Помнившие о ней пытались вспомнить ее, но мало кто мог сказать что-то определенное, даже имени не могли припомнить - так, одно из обычных имен.

Только тот светлоглазый, задавший изменивший все вопрос, мог бы сказать немного больше. Но он - молчал.

(10.05.2000)


Текст размещен с разрешения автора.